Я всегда поражался тому, как часто немецкие женщины, после первой же интимной близости, открывали душу и свои самые сокровенные, казалось бы, тайны мне, хотя и доведшему их уже до нескольких оргазмов, однако, всё же пока малознакомому им англичанину.
  История, о которой я сейчас расскажу, не выдумана мною. А просто мною пересказана. То есть, изложена моими словами, и, несмотря на обилие в ней самых мелких подробностей, всё же - с упущением некоторых, надеюсь, второстепенных фактов, которые мне запомнить не удалось. Ведь эту ночную исповедь Эльзы я услышал более трёх лет тому назад. И никак не решался перенести на бумагу по целому ряду причин, о части которых легко догадаться, прочитав нижеследующее до конца. Впрочем, врезалось это, можно сказать, чистосердечное признание мне в память довольно сильно, так что читатель скорее удивится детализированному описанию: мол, откуда это автору пересказа могло быть ведомо? Но, поверьте всё же мне на слово: рассказ Эльзы был насыщен этими деталями и, кроме того, часто отклонялся от главной линии повествования. Отсюда, кстати, и - столь причудливый путь моего пересказа. И лишь кое-где, где речь идёт о переживаниях детей, мне пришлось дать волю своему воображению, основанному на личных воспоминаниях детских и юношеских лет. Что ощущали и думали дети - одни из главных действующих лиц этой почти "приключенческой повести" - этого Эльза далеко не всегда могла понять или даже приблизительно об этом догадываться. А спрашивать их об этом она, сами поймёте - почему, почти никогда не решалась.
  О себе писать особо не хочется. Но скоро узнаете вы, как я с Эльзой познакомился, через какое время после первой встречи мы очутились в одной постели. Могу только сказать, что было в эту первую нашу ночь хорошо не только мне, но и, вероятно, не менее хорошо - Эльзе. Иначе, не решилась бы она мне исповедаться...

 Глава 1. Инга.

Эльзе (по-русски звучит в именительном падеже всё же лучше “Эльза”; полное имя её - Элизабет) родилась на северо-западе Германии в семье пастора. Мать её, к слову, тоже дочь пастора, старалась привить обеим дочерям (Инге, опять же звучит по-русски лучше “Инга”, Ингеборг - была на два года старше Эльзы) христианскую мораль. Но преуспела она в этом только частично: слишком велико было влияние всего того, что дочери видели и слышали вне дома и школы при монастыре, которую они обе окончили с отличными оценками. Мать Эльзы была по образованию воспитательницей дошкольных учреждений, но, проработав всего два с половиной года, оставила работу, как только вышла замуж. Закончила мать Эльзы также музыкальную школу, имела несомненный музыкальный дар, однако достаточные способности и желание посвятить себя музыке передались только Эльзе. Инге же особенно легко давались иностранные языки. К окончанию школы она уже прекрасно владела английским и датским языками, вполне сносно говорила по-французски и по-итальянски. Посему и продолжила своё образование на филологическом отделении университета. А Эльза поступила в консерваторию, на отделение фортепиано. Сёстры были в юности очень похожи друг на друга. Обе довольно высокие, длинноногие, сухощавые, с длинными каштановыми волосами, которые мать в детстве всегда велела им заплетать в косу.

Но судьбы сестёр сложились совершенно по-разному. По окончании второго семестра поехала Инга на практику в Англию, чтобы познакомиться с диалектами английского языка. В шотландском Эдинбурге затащили её приехавшие туда вместе с ней подружки по факультету в диско-бар. Ей было весело, а после двух стаканчиков вина Инга совсем разошлась. Как-то незаметно оказалось, что она уже долго выплясывает с каким-то незнакомым ей парнем. Бернард - Бернд, как она тут же "укоротила" его имя - оказался профессиональным спортсменом (Эльза, рассказывая, не смогла вспомнить, каким именно: борцом, боксёром или, положим, бейсболистом). Он был как мужчина сравнительно невысок, ну, может быть, на один-два сантиметра выше Инги, но широкоплеч, мускулист. Особенно выразительна была его шея (“словно, у воинов на античных скульптурах ”, - мелькнуло в мыслях у Инги), на которой красовалась - как бы с тех же скульптур - голова с коротко стриженными слегка рыжеватыми волосами. В танце Инга несколько раз прижималась к мощной груди Бернда, покрытой лишь тонкой футболкой с глубоким вырезом. Инга до того не была так близко рядом с мужчиной. Постепенно у неё начала - от музыки, вина и близости Бернда - кружиться голова. Бернд, почувствовав это, предложил ей выйти на улицу, “подышать свежим воздухом”. На улице у диско-бара было тоже шумно, воздух был густо насыщен автомобильными выбросами - и Бернд повёл Ингу дальше. Через минут десять они подошли к огромной автомобильной стоянке, расположенной на полутёмном пустыре за железнодорожной насыпью. Здесь действительно воздух был чище, почти не слышно было шума города и откуда-то даже доносилось кваканье лягушек. Инга наслаждалась этой идиллией, идя, обнявшись с Берндом, в каком-то полусне. Вдруг Бернд остановился, высматривая что-то. Затем он протиснулся, ещё теснее прижав к себе Ингу, вместе с ней между близко стоявшими легковушками, вставил свободной рукой ключ в дверцу видавшего виды огромного "Шевроле" - и Инга с удовольствием плюхнулась на широкое сиденье. Бернд захлопнул дверцу, обогнул машину и очутился на сидении рядом с Ингой. Затем он что дёрнул, повернул - и спинки обоих сидений отвалились назад. Бернд надавил спиной посильнее на свою, рукой потянул книзу спинку сиденья Инги - и вот они уже не сидят, а почти лежат. Бернд легко подтянул Ингу к спинке заднего сиденья, достал лежащие у заднего стекла две небольшие подушечки, одну из которых подложил Инге под голову. И прижался губами к её губам...
Дальнейшее Инга вспоминала смутно. Она как бы враз провалилась куда-то, испытывая при этом неописуемое блаженство. Оно прервалось на мгновение болью-ожогом между ног. Затем боль эта утихла, и Инга, набирая скорость, понеслась ввысь, потом резко сорвалась куда-то в пропасть, мягко приводнилась, начала погружаться, её сдавило со всех сторон, остановилось дыхание, но она успела вовремя всплыть на поверхность, освободиться от навалившейся на неё тяжести, глубоко вдохнуть-выдохнуть - и почувствовать облегчение, которое можно было бы назвать ощущением счастья. Когда Инга полностью пришла в себя, она почувствовала сырость в трусиках и ужасно застыдилась. "Это всё от вина", - подумала она со страхом, - "хотя бы Бернд не заметил". Но он был рассеянно расслаблен и, как бы автоматически, нежно гладил её по щеке. Они уже опять сидели. В машине появился какой-то необычный запах: как будто, они находились на берегу моря и пахло выброшенными на берег водорослями. Когда Бернд увидел, что Инга совсем очнулась, он отнял её от себя, вышел из машины, открыл дверцу с другой стороны и протянул Инге руку. Она ответила ему и поднялась. Между ног немного запекло, но наивная Инга всё ещё ничего не поняла. Бернд проводил её до общежития, в котором они с подругами остановились. Вежливо попрощался, обняв Ингу и чмокнул её в щёчку. О встрече не договаривались, как будто обоим было наперёд ясно, что её не будет.

 Подруги ещё не возвратились. Инга зашла в ванную, включила свет, повернулась спиной к зеркалу и обомлела. На юбке было какое-то буроватое пятно. Она сбросила юбчонку - и ей стало страшновато. Голубые шёлковые трусики с красивой кружевной белой оборочкой были в крови. До месячных оставалось ещё не менее десяти дней. "Он меня трахнул" - эта мысль пронзила Ингу. Она сняла трусики, рассмотрела их внимательно, вывернула наизнанку, ещё раз тщательно просмотрела. Кроме пятен крови, увидела какие-то белесоватые следы. Понюхала. Тот же запах, что и в машине. Бросила трусики в ванну, сбросила маечку и лифчик. Открыла кран и начала смывать с себя всё, что можно было смыть, переступая с ноги на ногу по лежавшим на дне ванны трусикам. Затем напустила воды в ванну, легла, а трусики, посыпав стиральным порошком, начала из всех сил тереть руками. Только с третьей попытки удалось обесцветить пятна до такой степени, чтобы трусики можно было, не боясь расспросов подруг, вывесить сушить. Юбку спрятала в рюкзак.
Подруги пришли, когда Инга уже спала глубоким, но беспокойным сном. Через неделю они возвратились в Германию, а ещё через неделю Инге стало ясно, что она забеременела. Родители приняли эту весть с религиозной покорностью. Об аборте - ещё большем грехе, чем внебрачный ребёнок, даже и не заговаривали. Родила Инга на удивление легко. Крепыша назвала Бернхардом, объяснив только Эльзе выбор именно этого имени. Впрочем, в семье мальчика называли Бено. Малыш оказался спокойным, почти никогда не плакал - и Инга, прервавшая, как ей казалось, только на время занятия в университете, таскала его везде за собой. Может быть, ещё и потому, что замечала некую отчуждённость родителей по отношению к её незаконнорожденному сыну.

Бено было всего пять месяцев, когда в жизни Инги произошёл ещё один крутой поворот. Эльза, к тому времени уже студентка консерватории, приехала со студенческим оркестром на традиционный музыкальный фестиваль, проводившийся в одном из старинных замков, что находился всего в тридцати километрах от городка, в котором жила Инга с родителями. Инга поехала встретиться с сестрой: её ей в это время так недоставало. В ресторане, где они решили пообедать и поболтать, было полно посетителей, что объяснялось, разумеется, фестивалем. Но сёстрам удалось всё же найти у стены, за колонной свободный столик, который никто не занял, скорее всего, потому, что из-за колонны не был виден струнный квартет, игравший на невысоком подиуме. Только они сделали заказ и приступили к обмену последними новостями, чего ждали нетерпеливее, чем заказанных блюд, как к ним подошёл метрдотель и, извинившись, спросил, не будут ли они против того, что к ним подсядет один молодой человек. Это было как раз то, чего сёстры больше всего не хотели - и метрдотель сразу заметил сие по их лицам. Но и ему не хотелось терять клиента, посему он начал сёстрам объяснять, что не может отказать в гостеприимстве гостю фестиваля, и тому подобное. Сёстры, воспитанные матерью в духе доброжелательства, не решились сказать "нет". И вот уже через минуту метрдотель проводил к ним через весь зал высокого белокурого красавца в элегантном сером костюме-тройке. Бено находился в этот момент на руках у Эльзы и отвлекал её внимание, Инга же встретилась глазами с красавцем, когда тот был ещё метрах в десяти от сестёр. И всё время, пока он приближался к их столику, так и не смогла оторвать от незнакомца глаз. Но и он, поймав взгляд Инги, непрерывно смотрел на неё, даже не обратив при этом внимание на то, что задел и чуть не опрокинул встретившуюся ему на пути напольную вазу с цветами. Эльза, укачивая малыша, проследила направление взгляда Инги, а затем, крутя головой, попеременно бросала взоры то на сестру, то на приближавшегося гостя и ничего не могла понять: не могли же, чёрт возьми, сестра и гость знать друг друга. А ведь это выглядело со стороны вполне правдоподобно: встречаются хорошо, даже близко знакомые мужчина и женщина. Нет, это оказалась просто любовью с первого взгляда. Инга, я забыл сказать, к тому времени поистине расцвела. Исчезла сухощавость, небольшой жирок скрыл все угловатости её чудесной фигурки, налились груди, раздался, подчёркивая талию, таз, потяжелели бёдра. А лицо приобрело черты мадонны с полотен голландских мастеров. Сёстры уже не были так разительно похожи друг на друга, как прежде...

Здесь я "срежу" путь своего повествования, чтобы не испытывать терпение читателя. Но кое-что всё-таки объяснить я должен. Густав (он, в совершенстве владевший немецким, произнёс, знакомясь с сёстрами, своё имя на родном ему французском - Жюстаф) был дипломатом. Вот уже почти как год служил в Страсбурге, занимая, несмотря на свою молодость (а было ему всего двадцать восемь лет), довольно видный пост в Совете Европы. Способствовало ему в этом знание почти всех европейских языков. На фестиваль он приехал, чтобы немного отвлечься от работы. Словом, вечером, после концерта, отвёз он Ингу с Бено на своём новеньком "Мерседесе" домой, одну неделю они с Ингой по несколько раз в день перезванивались, а затем на выходные дни он приехал и забрал Ингу с ребёнком к себе. Летом следующего года Инга родила Эрнеста (Эрни). А осенью, ровно через год после первой встречи, Густав и Инга сочлись законным браком, при этом Густав усыновил Бернхардта. За прошедшие с той поры более десяти лет Инга с Густавом объездили, в связи с карьерой Густава, весь мир. Последние полтора года жили они в Женеве, где Густав был заместителем директора одной из международных организаций. Густав надеялся, что в Женеве они осели надолго, поэтому полгода тому назад Инга родила ещё одного долгожданного ребёнка - в этот раз девочку. А сыновья, подрастая, отдалялись всё более и более друг от друга. Бено увлекался спортом - велосипедом, плаваньем, роликовыми коньками, а также постоянно что-то мастерил. Эрни избегал, наоборот, спорта, играл (как и Густав) на флейте, много читал. Единственным общим увлечением братьев был компьютер, но и тут их интересы расходились так далеко, что Густаву пришлось приобрести каждому сыну по отдельному компьютеру. Жили братья, однако, мирно, очень редко ругались, задания родителей выполняли сообща. И были похожи на хороших друзей-соседей. Но никак не на единоутробных братьев. Разительно отличались не только их интересы, но и внешность, манера поведения. Старший был коренаст, всегда подтянут, быстр в движениях, немногословен, деловит. Младший - худощавый, правда, почти такого роста, как старший, медлительный в движениях, с задумчивым взглядом, любил приласкаться к матери, поиграть с сестрёнкой. Года два с половиной - три тому назад (отсчёт времени я веду от похорон, о которых речь впереди) они гостили в семье Эльзы. Эльза аккомпанировала младшему, когда он демонстрировал своё умение флейтиста. А старший гонял весь день по округе на велосипеде или часами не вылезал из бассейна, плавая, прыгая с небольшой вышки и ныряя.

После похорон. Глава 2