1.
Больницы всегда действовали на меня удручающе. Хоть я и очень, просто до неприличия, здоровый человек (сплюнем три раза), но как-то мне не по себе делается в стенах этих «богоугодных заведений». Толи запах тут не тот – пахнет хлоркой, разваренной капустой, несвежим бельём. Толи … сам не знаю что. Может, страх, боль и отчаяние многих накапливаются в воздухе и не дают человеку вздохнуть полной грудью. Легкие сжимаются, словно не желают впускать несвежий больничный дух. А ещё, вся эта метафизическая дрянь, наверняка, пропитывает стены больничных коридоров, выкрашенные обычно мутно-розовым или на худой конец ядовито-зелёным. Именно поэтому они такие неприятно шершавые на ощупь.
Плохие цвета. Кто их только выдумывает? Сдаётся мне, все наши «красочные» комбинаты давно захвачены таинственной расой дальтоников-мизантропов.
А линолеум? Видели вы больничный линолеум? Страшный, рыжий, в депрессивных каких-то «узорах».
И на всём налет безысходности. Даже на фикусах. Вы думаете, это пыль, ан нет, это безысходность.
Скажите, как в такой обстановке можно от чего-то там вылечится?
- Куда?! Куда в грязном попёр?!
Необъятных размеров «нянечка» за столом у входа с настойчивостью рэкетира предлагает посетителям синие полиэтиленовые тапки. Пяти рублей штука. Точнее пара. Так гласит табличка.
Я её по рассеянности не заметил. Нервы.
Плачу старухе пятак. Натягиваю, привалившись для удобства к мутно-розовой стене, тапки. Старик-охранник дружелюбно советует: «Аккуратней, сынок, как презерватив!». Сильно радуется своей немудрёной шутке. Интересно, в который раз на дню он её повторяет?
Или шутка глупа, или мне не до смеха. Улыбаюсь из вежливости. Синей шуршащей походкой миную «блок-пост» с покосившейся «вертушкой».
Вывеска «Офтальмологическое отделение». Мне туда.
Как-то здесь не весело.
«Оставь надежду всяк сюда входящий».
Да нет! Чего это я?! Скорее наоборот. Надо надеяться. Надо!
А что нам ещё остаётся? Мне, а главное, ему?
2.
- Сергей Иваныч? Я к вам. Можно? Ага. Мне посоветовали обратиться … Что?
3.
- Понимаете, я ему никто. Абсолютно посторонний человек. Но … не знаю. Такой ужас творится сейчас на улицах. Да вы лучше меня всё это… . Короче, я взял его … украл, похитил, увёз – называйте, как хотите, только эти скоты незаконно его удерживали. Это нЕлюди, можете мне поверить! На гОре, на всём деньги делают. Ну, ладно. Я притащил его к себе. Он не против. Ему надоело всё … вся эта беспросветность. У меня никаких прав, я понимаю. Даже наоборот. Со стороны это очень странно выглядит. Да?
Люди уже не верят в бескорыстные поступки. В добро не верят, верят исключительно в гадости. Да я и не бескорыстный. Я это больше для себя. Доказать … самому себе, что я человек, а не мешок с дерьмом. Иногда хочется. Вы меня понимаете?
ПосмотрИте его, доктор, очень вас прошу! Может, ещё можно что-то сделать. А мальчишка замечательный. Знаете, как поёт?
ПосмОтрите? Ага. Только надо ко мне подъехать, тут недалеко. Я его из дома никуда, сами понимаете. Доктор … насчёт финансовой стороны … Ага, понял! Простите. Вы хороший человек, Сергей Иванович!
4.
«Только у любимой могут быть такие, необыкновенные глаза».
Странная полузабытая мелодия. Давно забытый исполнитель.
Гремучая смесь Востока и Совка.
5.
Площадь автовокзала я всегда старался проскочить как можно быстрее. Как назло, кратчайший путь на работу лежал именно через неё. Неприятное место. Всегда грязное, суетливое. Пьяницы, побирушки. Потерянные и опустившиеся люди. Карманники, лохотронщики, кидалы всех мастей. Цыгане. Грязная пена на мутной волне.
Не люблю цыган. Умом понимаю, что это неправильно - не любить цыган, евреев или кого-то ещё, но ничего не могу с собой поделать. Не нравятся они мне и всё тут! Пугают? Быть может. То что непонятно, часто вызывает опаску. Цыгане мне непонятны. Они живут странно. Думают странно. И странно поступают. Не так, как я, как мы. Они – другие.
Даже добрый цыган Будулай из фильма никогда мне особо не нравился, а уж эти … В нашем городе цыгане подмяли под себя весь наркотрафик. Это основной доход. А нищенский «бизнес» контролируют по старой памяти, видимо из любви к искусству.
6.
«Только у любимой …».
А глаза у него и вправду были необыкновенные. Хотя бы потому, что ни черта они не видели.
Слепой мальчишка. С широко распахнутыми. Ясными. Небесной синевы. Глазами.
Каждый день его привозили на раздолбанном, и, наверняка, жутко неудобном инвалидном кресле на привокзальную площадь. Он мог ходить и сам, но очень неуверенно, видимо, зрение потерял недавно. Не свыкся ещё.
Потом коляску прятали до вечера, а пацан оставался. Стоял или сидел на маленьком складном табурете. С безграмотно написанной табличкой на груди: «Падайте слипому рибенку». Нарочно что ли?
У ног ставили пустую обувную коробку – для денег. Рядом - старенький магнитофон неопределимой марки.
Магнитофон хрипел и запинался. А мальчик пел чисто и звонко:
«Только у любимой могут быть та-акие, необыкновенные гла-аза».
И другие песни. Странного, старого, послевоенного какого-то репертуара.
Эту пел чаще прочих, потому что нравилась:
«Только у любимой …»
Или у любимого.
7.
Цыгане. Дети вольных ветров. Непревзойдённые плясуны и конокрады.
Цыгане. Рабовладельцы двадцать первого века. Удерживающие в неволе ребятишек-сирот и жалких инвалидов.
Детям и калекам больше подают. А детям-калекам и подавно.
Не все дети рождаются калеками, но это, как раз, поправимо.
Ау, месье Гюго! Ваш роман вновь актуален.
Старый добрый Гуинплен.
Ты смеёшься, а мне не до смеха.
Хотя и тебе, помнится, тоже.
С самого начала я знал, что добром это не кончится. Знал, они меня достанут. Кто-то запомнил номер машины, на которой я увозил Игорёху. Остальное дело техники.
Но я не жалею …
Вру!!!
Жалею, ещё как жалею! Эх, вернуть бы всё обратно!
Но меня утешает мысль, она – единственное, что помогает мне удержаться на плаву: «Жертва моя ужасна, но не напрасна!».
Не зря я коптил это небо. И буду коптить ещё какое-то, смею надеяться, не слишком продолжительное время По всему выходит – НЕ ЗРЯ.
8.
… сильный удар по голове или серия ударов. Случай небезнадёжный, но очень уж запущенный. Если бы сразу …
- Если бы! Но что ТЕПЕРЬ?
- Короче, Саша, мальчику необходима операция, чем скорее, тем лучше. Операция сложная и очень дорогая. Дело даже не в самой операции, я готов оперировать бесплатно …
- Спасибо! Сергей Иванович …
- Глупости. Дело вот в чём, Саша, потребуется пересадка …
9.
- Алё? Геннадий Николаевич? Это Александр. Да. По-поводу кредита. Да. Что? Под залог квартиры и автомобиля. Приватизирована. Да. Работаю. Примерно шестьсот-семьсот «у.е.» в месяц. Чёрными, белыми меньше. Справка будет. Хорошо, я подъеду. Завтра. О’кей! Всего доброго, Геннадий Николаевич …
10.
Вам когда-нибудь ломали спину? Ломиком или чем-то в этом роде? Нет? Тогда можете поверить мне на слово: Это больно!
Но только первое время. Потом уже ничего не чувствуешь. Ну, то есть, СОВСЕМ НИЧЕГО.
Забавно, иногда у меня случается эрекция. Самопроизвольная. Её, кстати, я тоже не чувствую. Могу только наблюдать, как топорщатся мои заскорузлые камуфляжные портки. И другие тоже могут. Наверное, это стыдно, но мне наплевать.
Мою «каталу» зовут Земфира. Такое вот литературно-музыкальное имя. «Цыгане шумными толпами …», «Я знаю все твои трещинки …».
Она, разумеется, цыганка. Молодая, некрасивая, и потому злая.
Мой стояк её нервирует. Заметив его, она начинает щипать меня за мочку уха своими грязными ногтями. Довольно болезненно. Но мне наплевать.
11.
Те три с половиной недели, от визита доктора и до Игорёхиной операции, были самым счастливыми в моей непутёвой жизни. Никогда до, а уж тем более после, меня не настигало такое острое ощущение осмысленности бытия. Мне казалось, я нашёл своё предназначение, постиг смысл жизни. Во мне всё пело. Море мне было по колено, а всё остальное по плечу.
Это была самая настоящая эйфория любви. Я любил. Я действовал. И чувствовал себя при этом до неприличия добродетельным. Впрочем, не всегда.
12.
Слепые люди не стеснительны. Они не видят собственной наготы и, может быть, поэтому она их не смущает.
Закрываю глаза и вижу: вот он стоит, голый, раскрасневшийся, на фоне светло-голубого кафеля. С растерянной улыбкой на лице. Она у него всегда такая была – растерянная. Наверное, от слепоты.
Я любил купать Игорька в ванне. Вспенивать шампунь на его русой головёнке. Надраивать мочалкой щуплую спину и маленькие розовые пятки. Смывать мыло с извечной бабушкиной присказкой: «С гуся вода, а с Игорёши худоба». Оглаживать мокрое тельце ладонями.
Всё это я любил. Даже чересчур. Пожалуй, ни один нормальный мальчишка не мылся так часто, как Игорёшка в эти три с половиной недели. Он не был против, слишком давно о нём никто не заботился.
Родительский инстинкт и нереализованная моя «странноватая» сексуальность сплелись воедино и сублимировались в чуть ли не ежедневном купании маленького слепого мальчика.
Когда мне становилось невмоготу, я выбегал из ванной, «кривоногий и хромой» не физически, но морально, с бешеным хороводом шальных мыслей в голове и твёрдым сочащимся членом в штанах, и начинал неистово отжиматься от пола. Сходу раз пятьдесят! Пытаясь таким вот «дедовским» способом побороть свою неуместную похоть.
«Ты ЭТОГО не сделаешь, Саня», - говорил я себе. - «Этот ребёнок слишком зависит от тебя, дай ему возможность ВЫБИРАТЬ».
«Может быть, когда-нибудь потом», - говорил я себе.
И возвращался в ванную.
- Куда ты ушёл?
- Извини, мелкий, показалось, телефон звонит.
- Кто звонил?
- Да, никто. Показалось.
- А чего так долго?
- Запарился я тут с тобой, вышел на балкон – воздухом подышать.
- А.
- Закрой глазки, чтобы мыло не попало.
- Ой, а я думал, что уже закрыл.
13.
Красивое в Москве метро, но я от него подустал.
14.
Видел вчера Игорёху! Не вживую, конечно, по телевизору.
Представьте себе, в нашей «нищенской общаге» имеется довольно сносный Samsung. От барских щедрот.
После «смены» мы отдыхаем на съемной квартире. Первый этаж. Хрущовка. Пахнет кошками и нами. Нас тут пятеро, все колясочники. Плюс старик-смотрящий по имени, вы будете смеяться, Будулай!
Вечерами, после ужина и традиционной поллитры на пятерых (хлебом и зрелищами мы худо-бедно обеспечены, а вот водка строго по лимиту) ребята садятся играть в карты или «козла» забивают, а я переключаю телек на канал «Культура». Это – своего рода бегство от пошлой беспросветности обыденной жизни. Глотнёшь эдак разумного, доброго, вечного и вроде как ничего, жить можно.
Остальным культура, конечно, до лампочки, но если в это время не идёт футбол, мои коллеги не возражают. Милые в сущности люди!
А мальчишка подрос. Ему сейчас лет двенадцать должно быть. Или больше? Нет, точно двенадцать.
Объявили его здорово – «Русский Робертино Лоретти». Не больше не меньше. Коротенько поведали о тяжёлой судьбе, впрочем, без подробностей. Серёжу-доктора, что операцию ему сделал, помянули добрым словом. Обо мне не слова. А и правильно! Что я такое в самом деле?!
А потом он запел: «Только у любимой могут быть такие …».
Лицо крупным планом. Глаза.
Серьёзный. Вдохновенный. Красивый.
О, Господи …
У меня в горле ком. Глаза на мокром месте, но терплю, губы кусаю.
Допел и говорит: «Эту песню я посвящаю Саше … который умер …». Помолчал, подумал. Глазки рукавом промокнул. И добавил: «Моему любимому другу!».
Дальше уж я не слышал.
… который умер … любимому … .
Не выдержал я, завыл белугой. Петрович ко мне подскочил на своих культяшках, за руку взял, утешать начал. Деловито так, по-мужицки.
Хороший он дядька, этот Петрович, бывалый, в Афгане воевал.
Говорит: «Зря ты, паря, ну, что ты, зря».
Только я-то теперь точно знаю – НЕ ЗРЯ!
Автор: Юрий Бабкин
|
COS
Написал Гость на 2006-01-09 19:00:35
Душевно очень... |
|
